Загрузить фотографиюОчиститьИскать

    «А это Малофеев на белом коне...»

    Самая настоящая легенда белорусского футбола не устает радовать публику откровенными интервью. На этот раз Юрий Пудышев поведал о женщинах, коньяке для Бескова и Яшина, драке с Курнениным, чемпионских посиделках в 1982 году, а также еще много-много чего интересного. Так получилось, именно сегодня стало известно, что Пудышев покинул брестское «Динамо», где помогал Юрию Пунтусу.

    Юрий Пудышев всегда любил повеселить публику.
    Юрий Пудышев всегда любил повеселить публику.
    PudyshevЮрий Пудышев всегда любил повеселить публику. Иван Уральский

    Самая настоящая легенда белорусского футбола не устает радовать публику откровенными интервью. На этот раз Юрий Пудышев поведал о женщинах, коньяке для Бескова и Яшина, драке с Курнениным, чемпионских посиделках в 1982 году, а также еще много-много чего интересного. Так получилось, именно сегодня стало известно, что Пудышев покинул брестское «Динамо», где помогал Юрию Пунтусу.

    С Юрием Пудышевым я познакомился в 90-х годах. Знаменитый футболист московского и минского «Динамо», чемпион СССР говорил такое, что я перечитывал по третьему разу — не веря глазам.

    Особенно помнилась история про Якутск — там Пудышев то ли тренировал, то ли доигрывал. Сформулировав якутскому начальству условия просто и хорошо: «Женщина мне нужна бальзаковского возраста и ванна из шампанского».

    И привели! И женщина была хоть куда, и ванна — смухлевали якутские в мелочи. Налили в ванну не шампанское, а пиво. Пудышев не обиделся.

    Как-то разговорились мы на сборах с Игорем Криушенко, только-только выведшим «Сибирь» в премьер-лигу. В те же годы он играл в Якутске — и подтвердил: все было. Пудышев — Мюнхгаузен, который не врет. И ванна была, и женщина бальзаковского возраста.

    Особенно прекрасными казались рассказы ветерана о женщинах, с которыми был и не был. Я бы такие слушал часами. Как-то Юрий Алексеевич привез на Кубок Содружества белорусский БАТЭ. Еще знать не знавший ни о какой Лиге чемпионов. Уж я шанса не упустил.

    — Интервью? – ничуть не удивился Пудышев. – Давай. Видишь магазин?

    Он указал пальцем куда-то за окно гостиницы «Космос». Я кивнул — вижу.

    — Вот дуй туда, корреспондент, да возвращайся с шампанским. Деньги вот возьми. Потом — интервью.

    Бродил я минут двадцать, вернулся запыхавшимся. Шампанского хватило бы на полванны точно. Хорошо, послал меня Юрий Алексеевич не за женщиной бальзаковского возраста.

    — Ты мне, я тебе, — Пудышев улыбнулся и вручил мне желто-синюю футболку БАТЭ. Контакт полный.

    Говорили мы час — пока Пудышев не заторопился внезапно куда-то на телевидение. Жаль, интервью то нигде и никогда не выходило. Журнал «Галаспорт» умер, журналы попроще тексты, настоянные на шампанском, пугали.

    А нынче перечитываю — и смеюсь, смеюсь…

    Тем более чемпион СССР 1982 года Юрий Пудышев, напяливая футбольные трусы, снова и снова возвращается на поле в никчемных кубковых матчах. Переписывая навсегда белорусские рекорды игрового долголетия.

    В июне мы снова хорошо поговорили.

    — Я почему редко интервью даю? – поднял стакан и посмотрел на свет Пудышев. – Потому что врать не хочется. А правда обычно в футболе такая, что и не расскажешь… Читаю нынешние интервью, бесконечные «да — нет», и скучно становится. Газеты перестал покупать, веришь? А публику веселить надо. Поэтому все рассказываю как есть. Сейчас тренеры по шесть часов лекции читают – «корковое», «подкорковое»… Да о чем рассказывать?! Футбол самая простая игра, отдал — открылся. Немножко понта добавил. Попроще им скажи: «Полетели, ребятки!» Правильно Лева Яшин все время говорил — меньше знаешь, крепче спишь.

    — Вы-то знаете. Начинали в московском «Динамо».

    — Я как в московском «Динамо» оказался? Играл себе в Подмосковье, каждую кочку на калининградском «Вымпеле» знал. Где-то меня Голодец Адамас Соломоныч углядел. Большой был хитрован, как змея. Мы его «мудрый Каа» прозвали. Пойдем, говорит, познакомлю с Бесковым. Тот с порога спрашивает: «За кого болеешь?» – «За «Спартак»!» Тот к Голодцу оборачивается: «Ты кого мне привел? Вон отсюда!» Выходим. Адик на меня смотрит: «Что, деревня, сообразить не мог?!» Но день прошел, два — оттаял Костик-то, обратно зовет… И началась моя динамовская эпопея.

    — Забавно.

    Пойдем, говорит Голодец, познакомлю с Бесковым. Тот с порога спрашивает: «За кого болеешь?» – «За «Спартак»!» Тот к Голодцу оборачивается: «Ты кого мне привел? Вон отсюда!»

    — Забавно, что сам Костик в скором времени в «Спартак» ушел. Сразу нормальным мужиком стал. А Голодец, чтоб я с голоду не умер, достал из кармана две фиолетовые бумажки — по 25 рублей: «С зарплаты отдашь…» Как они у меня в руках захрустели, захотелось бегом — и шампусика купить. А Голодец по глазам все понял — ты, говорит, торт мамаше купи.

    — Обошлось тогда без шампанского?

    — Тогда еще не было большого желания. Было желание играть. Такой вот момент. Наливай. За «Спартак» я до сих пор болею, лежит душа.

    — С Бесковым нормально работалось?

    — Вполне. Он молодой был, ценил людей. В 73-м его снимали, зимой. За десятое место. Устроили собрание прямо в раздевалке — Бесков даже меня пригласил. Высказаться. «А ты как ко мне относишься? Отчислять меня или нет?» – «Я здесь не решаю, но вы должны работать…»

    — А ветераны были против?

    — Против. Сказали: вы нас, мол, матерком кроете на тренировках. Поэтому лучше бы вам уйти, Константин Иваныч. Только Еврюжихин за Бескова был да Зыков. Но Бесков всех любил. Матом-то он их по-отцовски называл. Не поняли.

    Бесков в Центральный совет ушел бумажки перебирать. А зря — мужик был человечный. Про театр нам рассказывал.

    — Еще про что?

    — Запомнился момент — сидим на базе, и вдруг крик. Разве что стены не обваливаются: «Адамас!!!» Тот вылетает спросонья запаренный: «Что такое, Константин Иваныч?» – «Коньяка принеси, твою мать! Что такое, что такое… Выпить нам надо с Левой перед игрой — давление поднимается». – «Сейчас все будет, Константин Иваныч!» Лично слышал. Махнут с Яшиным по коньячку — и все, игра пошла. Не то что сейчас.

    — Слава у Яшина огромная была?

    — Не представить, какая. Он уже начальником команды был, не поехал с нами на испанский турнир. Так организаторы всей команде половину суточных срезали. Яшина-то не привезли.

    ***

    — Вас тоже на улицах узнавали.

    — Было время. Поздороваешься — и дальше идешь. Самое главное — не загулять с этими, которые здороваются. Ведь постоянно: «В ресторан!» Я много на этом потерял, а Прокопенко, который для Минска был больше чем футболист, — жизнь. Сгорел. Национальный герой. Такой человек был — никому не отказывал. Тут рюмка, там… Так и умер — в ресторане, в 1989 году. Выпивал, закусывал — и что-то попало в дыхательное горло. Приятели думали, что сердце, откачивать стали, а нельзя было. Просто надо было перевернуть да по спине дать. Весь город хоронил. Он один из немногих коренных белорусов был в чемпионском году. Почему он еще выпивал — заикался по жизни, комплексовал, а выпьет — и все проходит. Эдик Малофеев говорил: «Опять ребята чайку попили!» Но я в те годы старался водку не пить — пиво, но больше шампанское. Знаешь, откуда я его пил? В вазочку из-под мороженого нальешь и потягиваешь. Думаешь — вот так бы из Кубка… С приятелем пили, барабанщиком из «Песняров». Стресс так снимал. Что-то не клеится — в ресторанчик. И преображаешься. Масть сразу идет. Помешало один раз. Согрешил. В чемпионский год перед ЦСКА, 9 мая… Как не выпить за День Победы, скажи мне? Налопался. Малофеев давление замеряет, смотрит на меня круглыми глазами: «Ты что, Юра, ох…л?!» – «Виноват, высплюсь, посмотришь». Так мало того что выиграли — еще и гол забил. Но особенно хорошо после игры пилось. Хоть и без фанатизма.

    — В Минск вас как ссылали?

    — Тоже смешно вышло. Забрели с приятелем в «Метрополь», около Малого театра. Попили, икорки съели. А в «Динамо» о таких вещах сразу узнавали. Кто-то Севидову стукнул, назавтра все знали, где я был. Говорит: «Рановато ты, Юра, по «Метрополям»…» Поставил он меня на игру, а та на беду не заладилась — и оказался Юра на лавочке. Почти на год. Еще ангину подхватил такую, что кабы не Вовка Федотов, сейчас и не жил бы — нашел в Калининграде меня, под мышку — и в Бурденко. Женщины меня оперировали — они в горле железяками копаются, а я глаз скосил и рассматриваю. Шампанского им потом купил. А в «Динамо» родном после слышу: не хочешь ли в другом коллективе поиграть? Мне и самому надоело ходить в перспективных — написал заявление. Перебросили по динамовской линии чуть ниже — в Минск. Тоже город-герой.

    — И как белорусы приняли?

    Встретили меня в Минске, накормили, в общагу прописали. После первой тренировки стол накрыл — а мне от команды девушку хорошую презентовали.

    — Встретили меня, накормили, в общагу прописали. После первой тренировки стол накрыл — а мне от команды девушку хорошую презентовали. А следом за мной, кстати, и Курнилку из московского «Динамо» в Минск выслали. Квартиру я получил в Минске символическую, однокомнатную. Я как взглянул на два ящика вместо стульев и голые стены, художницу знакомую приволок на пару недель. Стены расписывать. Живет, рисует, радуется. Может, спрашиваю, масляной краской стенку оформить? Нет, отвечает, стены отвалятся. По-другому надо. Она мне громадный крест с Иисусом угольком прям над койкой и намалевала. Шедевр.

    — Спали под крестом?

    — Ну да. КГБ пронюхало — соседи бумаги начали писать от наших пьянок. Я их потом видел — 4 тома. Адресовали Шкундичу, милицейскому генералу, который «Динамо» курировал. Явились от него проверяющие, видят — пьяные люди лежат. И — крест.

    — Поразились?

    — Говорят: «Советский офицер не может спать под крестом! Ты баптист, да?» Отвечаю — это Микеланджело. «Знаешь, квартирку мы тебе опечатаем на пару месяцев за это Микеланджело, а ты в общаге поживи, пока не исправишься…» Я исправился — они вернули. Но в общаге мне веселее жилось. Еще машину мне выдали в 79-м. Тоже история. «Копейка» с итальянским движком. Учусь кататься, приятель помогает. Поехали на «Минское море», есть у нас такой водоем. Проселочная дорога, катимся… Вдруг Малофеев откуда-то из кустов вылезает, в семейных трусах величины необъятной. Увидел мои «Жигули»: «Наши отдыхают — солидно. Молодцы, наконец-то хоть на природу выехали…» До моря метров двадцать остается, никак не больше. Говорю приятелю: «Шур, дай хоть я-то проеду, немного здесь». Надо ж учиться, правильно? Все равно людей нету. Сажусь. Вдруг парень дорогу перебегает — я газ с тормозом перепутал с испугу. Как дал! А дорога бугристая… Смотрим — летим. Деревья замелькали. Почти до самого пляжа долетели. Я по приземлении лоб о стекло разбил. Машину, соответственно, тоже. Посидели чуть-чуть в кустах — пошли мужиков звать. «Ребята, мать вашу, как залетели-то сюда?!» Завели как-то, крыло выгнули, потихонечку обратно двигаем. Снова Малофеева проезжаем — у того челюсть отпала. Дальше — больше. Починили машину, стал по новой учиться. В Минске как раз метро начали рыть. Котлованы. Почему я сейчас за руль не сажусь? Выпьешь — и сразу тянет девчонок подсадить, на скорости… А тогда — так и сделал. Второй час ночи. Город пустой. Девки балдеют. Чувствую — опять парю. Над пропастью. Одну пролетаю — во вторую почти сваливаюсь, вместе с машиной. В метро будущее. На выход, говорю, все. Машину там и оставил, только колеса передние болтаются над ямой. В котловане третья смена работала — у мужиков глаза повылазили: что за аппарат? Обратно на такси поехал. Наутро звонок, милиция: «Эй, футболист, забери свою машину!» Прихожу — ни окон, ни дверей. Разобрали за ночь. Кое-как опять починили, и стала моя машина служебной на базе. Я с тех пор за руль не сажусь. Как подумаю, что чуть людей не загубил, третью-то смену, — и сразу не тянет. Ездил бы на трамвайчике, да только нет их в городе Борисове. Пешком хожу.

    ***

    — Как мы с Минском чемпионами стали? Базилевича сняли после неприятной истории — но его ребята и не любили. Высокомерный очень, хоть и умный мужик. Не отнимешь. Поиграли какое-то время без тренера — и вдруг: тук-тук… А это Малофеев Эдуард Васильевич на белом коне. Собрал нас: «А возьмем-ка, ребятки, первое место, да с отрывчиком?!»

    — Что ответили?

    Поиграли какое-то время без тренера — и вдруг: тук-тук… А это Малофеев Эдуард Васильевич на белом коне. Собрал нас: «А возьмем-ка, ребятки, первое место, да с отрывчиком?!»

    — К каждому подошел: «Веришь?» Последним Байдачный сидел. Тот сначала между ног почесал, потом губу. Тоже ответил: «Верю!» И началась работа. Эдик первое, что предложил, — после игр у кого-то дома собираться. С шампанским. Обсуждать. Чтоб каждый не лазил по помойкам, а сплачивался в коллективе. Хоть пили без фанатизма, народ со временем перестал на тренировки являться. Малофеев решил: хорош пить, завязываем с этими делами. Но команда уже была как единое целое. Малофеев сам недавно закончил играть, потому просекал все эти вещи тонко. С 79-го до самого чемпионства он изумительно себя вел. С понятием. Вдруг, ни с того ни с сего, после чемпионства Эдика как замкнуло. Вот он ездит по заводам да рассказывает, как он с нас, сидящих в президиуме, «спесь собьет»… Да ты скажи лучше, как еще раз чемпионами стать, за нас-то не сомневайся! Если б не это — обязательно второй раз стали бы. По накату. Эдька мнительный, конечно, стал. Мне тяжело было — я капитан все-таки. А когда он нам за чемпионство вместо обещанной Америки организовал турнир на снегу в Смоленске и Орше, совсем тяжело стало. Я, конечно, неправильно тогда сделал, что загулял на две недели в знак протеста… Потом пришлось перед тем же генералом речь держать, который квартиру отбирал. А когда дома «Днепру» с «Жальгирисом» сгорели, поняли, что чемпионами второй раз не быть. Сначала Эдька за нас был, потом за чиновников. А зря. Но все равно не по делу он в своей карьере до физкультурников докатился. Я тоже спрашивал, а он отвечает: «Черт его знает, Юра, недолюбливают меня…»

    — А жаль, милый такой человек. Одевается своеобразно.

    — Его из сборной как раз выкинули перед чемпионатом мира, 86-й год. Принимает московское «Динамо», а Мишу Гершковича в помощники берет. Как-то на игру собираются в «Лужники», и Эдик выходит — кеды резиновые пожарного цвета, шаровары как у хохлов, широченные, галстук желтый с попугаями, гольфики поверх, чтоб шаровары в трубочку сидели… Гершкович увидел — упал: «Эдик, ты еб…ся?! Быстро переодеваться!»

    — Не так давно вы вернулись на поле…

    — Года два-три назад. Уже давно. Это я вышел на Кубок Беларуси — так что давай лучше считать с прошлого года. Там уже было серьезнее — вышел против «Речицы» и БАТЭ. На первенство.

    — Зачем?

    — А мне, Юрок, прежде всего хотелось показать, что ветеранов не надо забывать. Иначе будем сами возвращаться — те, кто живы. Из чемпионского состава. Вот и показал. Еще и вспомнили тех ребят, которых с нами нет, — Прокопенко, Курненина, Янушевского… Но я, выходя, команду не подводил. Серьезно готовился. Не пил, не курил.

    — Курить специально бросили?

    — Да я никогда особо не курил. Только сигары — но они дорогие, а денег нет. Поэтому и не курю, Юрок. Так и напиши.

    — Тяжело было решиться на такой шаг — выйти на поле?

    — Не тяжело — я очень хорошо готовился. Не просто же так — взял да вышел. Показал, что ветераны еще в строю.

    — Хорен Оганесян тоже однажды пытался вернуться в футбол — и мне рассказывал, как пришлось издеваться над собственным организмом. Наматывал круги вокруг «Раздана» – и вернулся-таки…

    — Вот и я — сбросил лишний вес. Завязал с излишествами нехорошими. Не пил. И — двухразовые тренировки в полнейшем режиме. Работал как никогда.

    — Сколько сбросили?

    — Килограммов семь. А выйдя на поле, понял — бог ты мой, да я запросто в этом футболе мог бы играть. И никуда уходить не надо было. Ничего особенного нет, отдал — открылся. Впереди мне было бы тяжеловато, все-таки защитники сейчас бегут хорошо. Но и центрального, и последнего — вполне держал бы уровень. Даже крайнего легко бы сыграл. Тем более сейчас команды играют с одним нападающим — да мне вообще просто было бы. Я думал, молодым защитникам западло будет старику уступать, начнут по ногам хлестать — но ничего подобного. С уважением отнеслись. Все по игре. Но жесткие.

    — Как в ваше время?

    — Нет, в наше-то время пожестче были люди. Новиков с Никулиным из московского «Динамо» – очень жесткие. Ящук в Донецке. Жесткие, но играющие. Головой могли подкат сделать. Или «накладку» – головой на ногу.

    — Вы никого из старых товарищей не подбивали к возвращению на поле?

    — Никого. Хоть некоторые могли бы — в матчах ветеранов смотрятся хоть куда. Возвращаться в футбол — дело такое… На любителя. Это мне просто было — я в команде работаю, у нас двухразовые тренировки. Хочешь не хочешь, а форму держишь. Вот Гуринович и Боровский здорово за ветеранов играют. Сохранились.

    — Боровский весь седой. Я его видел.

    — Ну так что? Седина украшает человека. Боровский седой — но прыткий…

    — Отличная новость. А вы-то еще вернетесь на поле?

    — Конечно. Снова хочу заявиться — вот недавно прошел медосмотр. Но не знаю, что из этого выйдет — прежняя федерация меня заявляла, а власть недавно поменялась. Заявят меня новые, нет? Но я уже готов.

    — На медосмотре услышали что-то новое?

    — Ничего нового. Все такой же нежный.

    — Несколько лет назад вы не только вернулись на поле, но и обменялись на бровке пинками с товарищем по чемпионскому «Динамо» Юрием Курнениным. Что это было?

    Это давно было — я еще был тренером в БАТЭ, а Курненин — в минском «Динамо». Мы их обыграли 2:0, а Курнилка — он вспыльчивый такой. Драки там не было — просто за грудь друг друга подергали.

    — Пинков не было — мы просто потолкались немножко. Это давно было — я еще был тренером в БАТЭ, а Курненин — в минском «Динамо». Мы их обыграли 2:0, а Курнилка — он вспыльчивый такой. Как говорится, друзья потолкались, на х… послали друг друга, а на следующий день он позвонил, и мы помирились. Так что драки там не было — просто за грудь друг друга подергали.

    — В Минске, говорят, едва ль не голод. Может, вам тушенки выслать, Юрий Алексеевич, — до востребования?

    — Да все у нас нормально, Юрок. Ничего высылать не надо. Я-то политикой не интересуюсь, только футболом. Как жили, так и живем.

    — Вы где сейчас работаете?

    — Помогаю главному тренеру в Бресте.

    — У вас всегда были оригинальные мечты — вроде ванны из шампанского. В городе Якутске ту мечту вашу исполнили. Какая мечта у вас сейчас?

    — Только одна — выйти на поле. Новая ванна с шампанским пусть пока подождет. Даже с пивом подождет.

    — После Якутска была в вашей жизни ванна шампанского?

    — Была. Там-то сам знаешь, кто мне устраивал, — а после я сам себе устраивал праздник. Когда с БАТЭ стал чемпионом — сам себе налил. Когда в Минске помогал Щекину, царство небесное, — тоже. Это дело техники, Юра.

    — Иван Щекин как-то нелепо погиб, кажется?

    — Да, нелепая смерть — в Солигорске прыгнул в бассейн вниз головой, а воды не было. Он здорово нырял, а вниз посмотреть забыл.

    — Янушевский, становившийся чемпионом с Минском и ЦСКА, погиб при загадочных обстоятельствах.

    — Нашли мертвым в Германии — но я в самоубийство не верю. Он жизнелюб такой был, семью свою обожал… Никто в нашем поколении в эту историю не верит.

    — Когда-то у вас было четыре собаки — и двух вы собирались отдать дочери в приданое.

    — Отдавал — не взяли. Поумирали уже от старости. Сейчас одна собака осталась. И кот. Все равно весело — гоняют друг друга по квартире.

    КОММЕНТАРИИ

    Комментарии модерируются. Пишите корректно и дружелюбно.